Румыния как дипломатическая сила региональной близости: от оборонительной безопасности к доктрине диалога

В истории государства наступают моменты, когда география перестает быть лишь обстоятельством и превращается в стратегическую ответственность. Именно в таком положении сегодня находится Румыния. Ее положение на Черном море, непосредственная граница с Украиной, особые отношения с Республикой Молдова, членство в Европейском союзе и НАТО, близость к войне, продолжающейся уже более четырех с половиной лет, а также глубокая трансформация международной системы вынуждают Бухарест выходить за рамки исключительно оборонительного или реактивного понимания внешней политики. Румыния, безусловно, должна выполнять взятые на себя обязательства, укреплять собственную безопасность, убедительно участвовать в политических и военных структурах, членом которых она является, и защищать свою территорию и население. Эти элементы являются частью нынешней стратегической архитектуры румынского государства. Однако именно эта архитектура должна давать Румынии свободу и уверенность для того, чтобы выстраивать нечто большее: внешнюю политику, которая не ограничивается воспроизведением позиций, сформулированных в других столицах, а способна вырабатывать собственный анализ, инициативы, дипломатические форматы и, прежде всего, пространства, в которых стороны конфликта могут продолжать говорить тогда, когда диалог становится особенно трудным.

Предлагаемый подход не означает изменения внешнеполитической ориентации Румынии и не предполагает какого-либо нейтралитета между союзами, частью которых является румынское государство, и иными центрами силы. Такой разговор исходил бы из неверной предпосылки. Румыния является членом НАТО с 2004 года и Европейского союза с 2007 года; ее безопасность структурно связана с евроатлантической системой, а экономика, законодательство и значительная часть институциональной инфраструктуры интегрированы в европейское пространство. Серьезный анализ преимуществ и ограничений Европейского союза необходим и должен проводиться отдельно, без идеализации и без демонизации, однако наличие дисфункций не отменяет стратегическую реальность, в которой действует Румыния. Главный вопрос заключается в другом: должно ли членство в этих структурах превращать Румынию в получателя стратегии или же оно должно позволить ей стать ее соавтором. На мой взгляд, ответ очевиден: государство, которое стремится к серьезному международному статусу, не может бесконечно оставаться лишь на уровне исполнения решений и концепций, разработанных другими; оно должно постепенно приобретать способность формулировать собственные позиции, совместимые с союзническими обязательствами, но адаптированные к своей географии, историческому опыту и долгосрочным интересам.

I. Безопасность и дипломатия не являются альтернативами, а представляют собой две части одной государственной политики

В румынском публичном пространстве обсуждение войны в непосредственной близости от страны слишком часто строится вокруг искусственной противоположности: либо безопасность и жесткость, либо диалог и мир. С точки зрения стратегии такая дихотомия недостаточна. Системы коллективной безопасности существуют для того, чтобы снижать вероятность агрессии и повышать цену возможной конфронтации, тогда как дипломатия существует именно для того, чтобы предотвращать ситуации, в которых военные механизмы должны быть приведены в действие. Надежная оборонительная политика без дипломатии рискует лишь управлять напряженностью, не уменьшая ее; дипломатия без стратегической опоры, напротив, рискует остаться без внимания. Серьезные государства не выбирают между этими инструментами, а стремятся использовать их одновременно.

Эта логика закреплена в самой правовой архитектуре международного порядка, сформированного после 1945 года. Глава VI Устава Организации Объединенных Наций посвящена мирному разрешению споров, а статья 33 предусматривает, что стороны любого спора, продолжение которого может угрожать поддержанию международного мира и безопасности, должны прежде всего искать решение путем переговоров, обследования, посредничества, примирения, арбитража, судебного разбирательства, обращения к региональным органам или соглашениям либо другими мирными средствами по своему выбору. Эта статья важна не только юридически, но и концептуально: она не исходит из того, что диалог возможен лишь между акторами, которые согласны друг с другом, а, напротив, признает, что именно наличие конфликта создает необходимость в механизмах, способных управлять этим конфликтом и, в конечном счете, способствовать его преодолению.

В июне 2026 года председатель Генеральной Ассамблеи ООН Анналена Бербок вновь поставила этот принцип в центр многосторонней дискуссии, подчеркнув, что посредничество находится в самом сердце деятельности Организации Объединенных Наций, и напомнив об обязательстве, закрепленном в Уставе ООН, прежде всего искать переговорные и иные мирные способы урегулирования. Значение этой позиции особенно велико в эпоху, когда язык конфронтации становится заметнее языка урегулирования: международное сообщество создало инструменты посредничества не для тех ситуаций, когда все уже согласны, а именно для тех, в которых разногласия стали достаточно серьезными, чтобы порождать или продлевать насилие.

Та же логика прослеживается в швейцарском председательстве в ОБСЕ в 2026 году. Игнацио Кассис, министр иностранных дел Швейцарии и действующий председатель организации, напомнил, что ОБСЕ родилась в период острого идеологического противостояния и была создана для опасных, а не для простых времен, вследствие чего диалог и кооперативная безопасность не являются роскошью, а представляют собой необходимость. В документах швейцарского председательства присутствует формулировка, которая, на мой взгляд, заслуживает места в любой серьезной дипломатической школе: когда дипломатия кажется невозможной, она становится незаменимой. В июне 2026 года Кассис также подчеркивал, что ценность ОБСЕ заключается именно в ее способности собирать за одним столом государства, которые в других форматах уже практически не разговаривают друг с другом.

Именно из этой предпосылки, на мой взгляд, должна исходить и Румыния. Членство в НАТО должно уменьшать стратегическую уязвимость Румынии, а не ее способность к инициативе. Чем увереннее государство в своих фундаментальных союзнических ориентирах, тем активнее оно может позволить себе действовать дипломатически. Диалог не означает геополитической равноудаленности и не требует отказа от союзов; он означает признание того, что безопасность формируется не только накоплением военных возможностей, но и снижением риска ошибочных расчетов, сохранением каналов связи, пониманием позиции другой стороны и поддержанием пространств, в которых разногласия могут обсуждаться до того, как они окончательно перейдут исключительно в сферу конфронтации.

II. Урок Уиткоффа: разговор с собеседником не означает принятия его позиции

Недавний эпизод в Киеве дает, независимо от симпатий или антипатий к нынешней американской политике, очень ясную иллюстрацию различия между политической оценкой и дипломатической функцией. 6 сентября 2026 года, после поездки в Москву и более чем трехчасовых переговоров с Владимиром Путиным, американские эмиссары Стив Уиткофф и Джаред Кушнер отправились в Киев для переговоров с президентом Владимиром Зеленским и украинскими представителями. Associated Press отмечало, что миссия была направлена на возобновление дипломатического процесса и что Уиткофф сформулировал американскую цель предельно ясно: Соединенные Штаты стремятся к дипломатическому, а не к военному решению конфликта. Он также заявил, что американская делегация привезла из Москвы новые идеи и что сотрудничество между участниками процесса имеет ключевое значение для поиска соглашения.

На пресс-конференции украинский журналист Дмитрий Гордон задал Уиткоффу вопрос, сформулированный в резко моральном и эмоциональном регистре: не считает ли он, что Владимир Путин обманывал американских переговорщиков, и не вызывает ли у него отвращения необходимость сидеть за одним столом с российским лидером, которого журналист описал в крайне жестких терминах, отражающих украинское восприятие войны. Ответ Уиткоффа важен не потому, что снимает спор о политической или моральной ответственности сторон, а потому, что почти учебно формулирует функцию переговорщика. Он отметил, что отношения со всеми сторонами критически важны для разрешения подобных конфликтов и что без таких отношений шансы на мирное решение уменьшаются. Далее он сформулировал свою задачу предельно ясно: «My job and Jared’s job is to bring the sides together, reduce the problems and find channels of communication.»

В этой фразе, на мой взгляд, содержится один из ключевых уроков, который европейской дипломатии необходимо восстановить. Переговорщик входит в зал не для того, чтобы доказать публике, что он одобряет собеседника. Он входит туда, чтобы понять, что подлежит обсуждению, где проходят реальные пределы, какие интересы являются фундаментальными, какие позиции носят тактический характер, какие гарантии могут быть приемлемы и каким образом военная конфронтация может быть постепенно переведена в политический процесс. Разговор с одной из сторон не означает принятия ее нарратива, а стремление понять стратегическую логику оппонента не означает освобождения его от ответственности. Напротив, в профессиональной дипломатии глубокое понимание аргументов другой стороны является минимальным условием для выработки эффективного ответа.

Эту закономерность крупнейшие дипломатические школы мира понимали на протяжении столетий. Государства вели переговоры во время войн, сохраняли посольства в периоды враждебности и прибегали к посредникам именно тогда, когда прямой контакт становился политически затруднительным. Ни Вестфальский мир, ни Венский конгресс, ни механизмы холодной войны, ни соглашения в области контроля над вооружениями не стали возможными потому, что стороны внезапно начали симпатизировать друг другу. Они стали возможными потому, что несовместимость интересов не устраняла необходимости в договорном порядке. Дипломатия начинается именно там, где заканчивается гармония.

III. Румыния непосредственно ощущает войну и потому нуждается не в меньшей, а в большей дипломатии

Для Румынии этот разговор не носит абстрактного характера. Российско-украинская война идет в непосредственной близости от румынской территории, а ее последствия прямо ощущают населенные пункты в районе Дуная и Черного моря. В течение 2026 года Министерство национальной обороны Румынии неоднократно сообщало об атаках беспилотных летательных аппаратов по объектам на украинской территории вблизи румынской границы, об активации мер воздушного наблюдения, подъеме истребительной авиации и рассылке предупреждений RO-Alert населению северной части уезда Тулча. 14, 21 и 26 июня, а также 1 июля румынские власти фиксировали подобные эпизоды, хотя в ряде случаев не было установлено проникновения летательных аппаратов в национальное воздушное пространство. В период 24–26 июля, согласно данным румынского МИД, ситуация стала более серьезной: были зафиксированы повторные нарушения воздушного пространства Румынии и сбиты три беспилотника, проникшие без разрешения, после чего 27 июля посол Российской Федерации в Бухаресте был вызван в Министерство иностранных дел.

Подобные ситуации оказывают воздействие одновременно на нескольких уровнях. В военном отношении Румыния обязана контролировать и защищать свое воздушное пространство, реагировать пропорционально и поддерживать координацию с союзниками. В юридическом отношении любое происшествие, затрагивающее национальную территорию, должно тщательно документироваться и рассматриваться с использованием существующих правовых механизмов. В дипломатическом отношении государство имеет право и обязанность запрашивать разъяснения и выражать официальный протест, когда считает, что его интересы были затронуты. Однако в социальном отношении накопление тревожных сообщений, кадров с беспилотниками, информации о поднятой авиации и политических заявлений об эскалации неизбежно порождает тревогу. Население, живущее в непосредственной близости от затяжного конфликта, не может получать от государства только сообщения о способности реагировать; оно также должно видеть, что государственные институты активно работают над уменьшением вероятности того, что подобные эпизоды когда-либо перерастут в более опасную конфронтацию.

Именно поэтому необходимо избегать как преуменьшения риска, так и культивирования страха. Ответственная государственная политика не превращает каждый инцидент в апокалиптический сценарий, но и не утверждает, что беспокоиться не о чем, если факты говорят об обратном. Она должна ясно объяснять существующие риски, оборонительные меры, политические и военные каналы, используемые для предотвращения ошибочных расчетов, и долгосрочную стратегическую цель Румынии. В противном случае общественное пространство начинает колебаться между двумя одинаково опасными крайностями: фатализмом тех, кто считает большую войну неизбежной, и отрицанием тех, кто видит в любом предупреждении лишь элемент пропаганды.

Из моего собственного профессионального опыта и многочисленных контактов, которые я на протяжении лет имел в экономической и международной среде, я неоднократно сталкивался среди российских собеседников с восприятием, согласно которому двусторонние отношения между Румынией и Российской Федерацией постепенно утратили механизмы содержательного диалога, а публичное взаимодействие стало преимущественно сводиться к протестам, вызовам дипломатов и взаимным заявлениям. Подчеркну: речь идет именно о восприятии, выражавшемся российскими собеседниками, а не об истине, которую я считаю автоматически доказанной самим фактом ее высказывания. Но серьезная дипломатия обязана знать восприятие другой стороны даже тогда, когда она его не разделяет, поскольку государства реагируют не только на объективные обстоятельства, но и на то, как они эти обстоятельства интерпретируют.

В 2026 году механизм дипломатической взаимности был особенно заметен. После вызова российского посла и объявления одного из российских дипломатов неприемлемым румынскими властями 27 июля российская сторона заявила, что этот шаг не останется без ответа, а 27 августа Министерство иностранных дел Румынии подтвердило, что сотрудник румынского посольства в Москве был объявлен персоной нон грата в качестве ответной меры. Такие обмены иногда могут быть неизбежны и основываться на конкретных обстоятельствах, но они хорошо показывают природу ухудшившихся дипломатических отношений: каждый шаг рискует вызвать зеркальный шаг, а при отсутствии параллельных каналов деэскалации отношения постепенно начинают управляться почти исключительно посредством символической эскалации.

IV. Венская конвенция и различие между дипломатическим протестом и сведением дипломатии к протесту

Важно рассматривать этот вопрос с юридической точностью. Вызов посла в Министерство иностранных дел сам по себе не является нарушением Венской конвенции и не выходит за рамки дипломатической практики. Государства вполне законно используют этот инструмент для выражения протеста, запроса разъяснений или передачи официальных позиций. Пункт 2 статьи 41 Венской конвенции о дипломатических сношениях 1961 года прямо предусматривает, что все официальные дела, порученные дипломатическому представительству, ведутся с Министерством иностранных дел принимающего государства или через него, либо с иным согласованным министерством. Поэтому серьезная критика не может заключаться в утверждении, что Румыния якобы не имеет права вызывать иностранного посла: юридически это было бы неверно.

Проблема находится в другом. Статья 3 той же Конвенции определяет функции дипломатического представительства гораздо шире: представление направляющего государства, защиту его интересов и интересов его граждан, ведение переговоров с правительством принимающего государства, законное получение информации об условиях и событиях в стране, а также содействие развитию отношений, в том числе экономических, культурных и научных. Иными словами, протест является инструментом дипломатии, но не всей дипломатией. Когда двусторонние отношения становятся публично известны почти исключительно через вызовы послов, высылки, заявления и жесткую риторику, возникает риск подмены внешней политики одним из ее инструментов.

Я бы назвал это явление не «гайдуцкой дипломатией», хотя подобная формула может быть яркой в публицистике, а реактивной дипломатией спектакля: практикой, при которой чрезмерная часть политической энергии направляется на публичную демонстрацию жесткости, тогда как конфиденциальные переговоры, технические механизмы, вторичные каналы и накопление дипломатического капитала оказываются невидимыми или недостаточными. Настоящая дипломатия не исключает твердости, но и не измеряет свой успех количеством резких эпитетов в официальном коммюнике. Пропаганда стремится убедить аудиторию в безупречности собственной позиции; дипломатия стремится получить результат в среде, где ни одна сторона не контролирует результат единолично.

Поэтому внешняя политика должна оцениваться в более длинной временной перспективе, чем медийный или электоральный цикл. Правительство может иметь четырехлетний мандат, но география Румынии не меняется с каждой сменой правительства. Украина останется нашим соседом. Российская Федерация останется крупной континентальной и ядерной державой в расширенном европейском пространстве. Черное море останется зоной пересечения европейских, евроатлантических, турецких, российских, кавказских и азиатских интересов. Республика Молдова сохранит свое центральное стратегическое и идентификационное значение для Румынии. Поэтому серьезная дипломатическая доктрина должна создаваться не только на следующий год, но и на следующие десятилетия. В некоторых случаях наиболее важными являются как раз те дипломатические решения, полные последствия которых не увидят те, кто их принимает.

V. Чему Румыния может научиться у государств, сохраняющих отношения с противоположными сторонами

Румынии не нужно изобретать механизмы диалога с нуля, поскольку существуют современные примеры, заслуживающие серьезного изучения. Они не должны механически копироваться: у каждого государства своя география, союзы и политические ограничения. Тем не менее они подтверждают общий принцип: способность говорить с несколькими сторонами сама по себе может стать формой дипломатической силы.

Швейцария, например, продолжала критически относиться к войне и присоединяться к ряду западных мер, сохраняя при этом традиционную функцию добрых услуг и в феврале 2026 года принимая в Женеве трехсторонние консультации между Соединенными Штатами, Украиной и Россией. Ценность Швейцарии заключалась не в том, что все стороны считали Берн нейтральным по каждому вопросу, а в наличии институциональной инфраструктуры и репутации, благодаря которым сама встреча становилась возможной.

Объединенные Арабские Эмираты предлагают другой пример — более прагматичный и менее ориентированный на публичную политическую видимость. В августе 2026 года Министерство иностранных дел ОАЭ сообщало уже о двадцать шестом успешном посредничестве в обменах между Россией и Украиной, а общее число людей, обмен которых был обеспечен при посредничестве Эмиратов, достигло 7 997 человек. Это не решает войну в целом, но показывает принципиально важную вещь: государство, сохраняющее достаточный уровень доверия с обеими сторонами, способно добиваться конкретных результатов даже при отсутствии всеобъемлющего политического соглашения.

ОБСЕ, в свою очередь, предлагает институциональный аргумент. В 2026 году руководство организации подчеркивало необходимость сохранения каналов связи именно потому, что европейское пространство безопасности оказалось в периоде глубокой взаимной недоверчивости. Кассис очень точно сформулировал функцию такой структуры: она сохраняет значение потому, что способна собрать за одним столом государства, которые в иных форматах уже не разговаривают друг с другом. Для Румынии это особенно важная идея. Дипломатическая платформа не обязана начинать с обещания немедленно достичь мира; она может начать с более скромной, но фундаментальной задачи — создать место, где разговор остается возможным.

VI. Почему Бухарест может стать таким местом

Румыния обладает несколькими преимуществами, которые пока недостаточно использует в сочетании друг с другом. Она является членом НАТО и Европейского союза, но одновременно находится на пересечении Центральной Европы, Юго-Восточной Европы и Черноморского региона. Она имеет прямой исторический опыт взаимодействия как с Западом, так и со славянским и восточноевропейским пространством. Она является одной из ключевых прибрежных стран Черного моря и имеет с Республикой Молдова отношения, выходящие далеко за рамки текущей внешнеполитической конъюнктуры. Бухарест находится достаточно близко к войне, чтобы понимать цену нестабильности, и одновременно достаточно глубоко интегрирован в западные структуры, чтобы обеспечивать своим партнерам ясность относительно своей стратегической ориентации.

Из этого сочетания может возникнуть роль, которую Румыния пока не взяла на себя в полной мере: роль дипломатической силы региональной близости. Не великой державы в военном смысле, не нейтрального государства и не арбитра, присваивающего себе право решать за других, а страны, которая именно потому, что непосредственно затронута процессами в своем окружении, системно инвестирует в способность понимать акторов, поддерживать диалог и создавать форматы переговоров.

Эта функция могла бы получить институциональное выражение через создание постоянной платформы, которую я условно назвал бы «Бухарестские диалоги — Bucharest Dialogues». Речь идет не о еще одной ежегодной конференции, на которой представители учреждений зачитывают заранее подготовленные речи и разъезжаются после официальных фотографий, а о реальной инфраструктуре дипломатии и экспертного общения. Бухарест мог бы периодически принимать официальные консультации, когда политические условия это позволяют, а также форматы Track 1.5 и Track 2, в которых действующие и бывшие дипломаты, военные эксперты, экономисты, специалисты в энергетике, историки, богословы, представители академической среды и гражданского общества могли бы обсуждать проблемы без жестких ограничений формальных переговоров.

Такая платформа не должна создаваться против кого-либо. Если она начнет восприниматься как пророссийская, она потеряет доверие. Если будет восприниматься как инструмент автоматической легитимации украинской позиции, она утратит способность к посредничеству. Если станет лишь риторическим приложением к деятельности международной организации, она не создаст дополнительной ценности. Ее доверие должно опираться на процедуру: множественность точек зрения, ясные правила, конфиденциальность там, где она необходима, строгое разделение фактов и политических позиций, систематическое участие экспертов, способных спорить друг с другом, и ориентацию на поиск сфер, в которых интересы могут стать совместимыми.

Могли бы действовать постоянные рабочие группы по вопросам безопасности Черного моря, защиты гражданской инфраструктуры, судоходства и торговых коридоров, предотвращения воздушных и морских инцидентов, энергетической безопасности, послевоенного восстановления, гуманитарных обменов, судьбы пленных, защиты культурного наследия, будущих экономических отношений и систем гарантий, которые придется выстраивать после прекращения боевых действий. Именно здесь Румыния может приносить реальную пользу: не заявляя, что обладает готовой формулой мира, а создавая техническую и интеллектуальную экспертизу, без которой никакой устойчивый мир не сможет функционировать.

VII. Титулеску и румынская традиция организации мира

Румыния не начинает с пустого места. В ее дипломатической истории существует интеллектуальная традиция, которую стоит восстановить не ради символического почитания прошлого, а ради актуальности самого метода. Николае Титулеску неоднократно подчеркивал, что мир не возникает спонтанно и не является простой декларацией намерений. В его выступлениях и текстах встречается формула: «мир не провозглашают; мир завоевывают», дополненная идеей о том, что мир необходимо организовывать. В его мышлении коллективная безопасность и дипломатия не были противоположностями; напротив, именно система правил, обязательств и институтов должна была снижать вероятность обращения к силе.

Титулеску дает и другой урок, непосредственно актуальный сегодня: государство среднего размера способно иметь голос, превышающий его материальный вес, если оно производит идеи и создает институты. В отдельные периоды межвоенной эпохи влияние Румынии определялось не способностью конкурировать в военной сфере с великими державами Европы, а наличием дипломатов, способных участвовать в формировании правил международной системы. Существует большая разница между тем, чтобы просто присутствовать в зале, и тем, чтобы участвовать в формировании архитектуры идей, обсуждаемых в этом зале.

Эта традиция может быть продолжена в современном виде. Не через ностальгию по прошлой эпохе и не через иллюзию возможности механически воспроизвести дипломатический контекст межвоенного периода, а через восстановление профессионального подхода: серьезное изучение оппонента, понимание интересов, уважение международного права, способность формировать коалиции, отказ от ненужной воспаляющей риторики и сохранение перспективы, выходящей за пределы текущего политического цикла.

Я бы добавил сюда и более раннюю интеллектуальную традицию, связанную с Дмитрием Кантемиром, не потому, что он представляет прямую модель современной дипломатии, а потому, что символизирует фундаментальный принцип: необходимость знать мир другого изнутри. Кантемир смог писать об Османской империи с исключительной глубиной именно потому, что знал ее язык, культуру, институты и механизмы власти. Внешняя политика, перестающая серьезно изучать политическую культуру, историю и стратегическую логику своих собеседников, рискует заменить знание стереотипами.

VIII. К возможной «Бухарестской доктрине»

Исходя из всего сказанного, я полагаю, что Румыния со временем могла бы сформулировать собственную внешнеполитическую доктрину, основанную на нескольких устойчивых принципах. Первый — безопасность через надежность: Румыния выполняет союзнические обязательства, развивает военный потенциал, защищает территорию и не создает двусмысленности относительно своих обязательств. Второй — диалог как элемент национального интереса: наличие серьезных противоречий с другим государством не является основанием для ликвидации всех каналов связи, а, напротив, требует более профессиональной дипломатии. Третий — понимание без присоединения: мы должны уметь изучать и объяснять российскую позицию, не становясь автоматически ее сторонниками, и одновременно полноценно понимать украинскую позицию, не отказываясь от критического анализа; то же правило должно применяться к Соединенным Штатам, Европейскому союзу, Китаю, Турции и любому другому международному актору. Четвертый — Бухарест как площадка диалога, а не суд, выносящий вердикты. Пятый — долгий горизонт: внешняя политика должна создаваться не только до следующих выборов, но для следующих двух или трех поколений.

Эти принципы не обещают быстрых и эффектных результатов. Серьезная дипломатия редко работает таким образом. Доверие создается годами и может быть уничтожено за несколько дней. Неформальный канал, который сегодня кажется бесполезным, через несколько лет может оказаться единственным доступным мостом во время кризиса. Институт, который сегодня организует экспертные дискуссии, через двадцать лет может подготовить поколение переговорщиков, необходимых государству. Столица, в которой сегодня проходят технические консультации, завтра может стать местом, где стороны согласятся начать политические переговоры.

Именно в этом контексте я рассматриваю идею «Бухарестских диалогов». Это не инициатива против кого-либо и не попытка приписать Румынии роль, превышающую ее нынешние возможности. Напротив, это предложение постепенно создать способность, которой пока недостаточно. Международная значимость не провозглашается. Она накапливается. Через компетентность, предсказуемость, конфиденциальность, экспертность и способность давать практический результат.

Заключение: Румыния должна стать субъектом собственной географии

После более чем двух десятилетий, в течение которых мне довелось наблюдать и участвовать, с разных позиций, в экономических, институциональных и международных отношениях, я пришел к выводу, что одной из наиболее опасных форм слабости государства является не всегда нехватка ресурсов, а отсутствие собственной идеи о том, как эти ресурсы должны использоваться. Сегодня Румыния располагает большим числом инструментов безопасности, чем на протяжении большей части своей современной истории. У нее есть союзники, институциональная интеграция, доступ к рынкам, стратегическая инфраструктура и географическое положение, которое многие государства сочли бы одновременно сложным и привилегированным. Однако все эти преимущества не превращаются в влияние автоматически.

Если Румыния хочет, чтобы к ней относились серьезно, она должна перестать рассматривать внешнюю политику как последовательность реакций на инициативы других. Недостаточно участвовать. Необходимо производить идеи. Недостаточно получать экспертное знание. Необходимо становиться его экспортером. Недостаточно утверждать, что мы хотим мира. Необходимо создавать инфраструктуру, благодаря которой мир становится предметом реальных переговоров.

Это не означает игнорирования рисков безопасности и не требует преуменьшать тяжесть войны у наших границ. Напротив, это требует воспринимать ее настолько серьезно, чтобы не считать военные и риторические инструменты единственно возможными. Устойчивый мир не возникнет из одной декларации, одной конференции и, скорее всего, даже из одного переговорного раунда. Он потребует долгих лет восстановления доверия, гарантий, механизмов проверки, политических контактов, экономических соглашений, договоренностей в сфере безопасности и поколения дипломатов, способных разговаривать как с друзьями, так и с оппонентами.

Румыния может решить, что эту работу должны выполнять другие. Или она может признать, что географическая близость создает не только риск, но и ответственность.

Я убежден, что следует выбрать второй путь.

Не для того, чтобы стать арбитром между Россией и Украиной. Не для того, чтобы заменить великие державы. Не для того, чтобы отказаться от НАТО или Европейского союза. Не для того, чтобы приглашать одну из сторон в Бухарест с целью объяснить ей, кто прав.

А для того, чтобы создать такой Бухарест, в котором, когда появится готовность говорить, каждая сторона будет знать, что существует стол, за которым ее могут выслушать, не считая сам факт слушания одобрением.

Возможно, это одна из наиболее серьезных форм защиты национального интереса.